Сборник статей по НОВОЙ ХРОНОЛОГИИ Официальный сайт проекта НОВАЯ ХРОНОЛОГИЯ Статьи, не вошедшие в сборник
История Новой Хронологии
Ответы А.Т.Фоменко и Г.В. Носовского на критику НХ
Правила форумов Регистрация >> Справочник Хостинг исторических изображений Вики-хронология Труды Н.А.Морозова

Прежний форум >>


Копия для печати Поделиться
Начало Форумы Свободная площадка Тема #2515
Показать линейно

Тема: "Народники - первооткрыватели Интернета" Предыдущая Тема | Следующая Тема
А. Верёвкин05-04-2004 13:54

  
"Народники - первооткрыватели Интернета"


          

Следующий фрагмент из книги Н.А. Морозова "Повести моей жизни, т. 2", 1947, стр. 211-217, описывает время его второго одиночного заключения в 1873-77 гг. перед судом по делу 193 пропагандистов-народников. Морозов написал эту главу в декабре 1912 г., во время своего четвёртого заключения бывшего в Двинской крепости. В фрагменте излагается открытие и внедрение прообраза сети Ethernet между арестованными в доме предварительного заключения в Петербурге, и заодно здесь же - о первых поэтических опытах Морозова.

"... Но так как от вечного сиденья и читанья у меня уставала и болела грудь, то я освободил свои вечера для того, чтобы ходить по крайней мере два часа перед сном взад и вперёд по камере. Непроизвольно я начал составлять стихотворение. "Поэтическое вдохновение" раз нашло на меня и ранее этого, на свободе в тот вечер, когда, весь увлечённый высокими общественными идеалами гражданской свободы, гражданского равенства и всеобщего братства людей, я, разыскиваемый полицией, пришёл ночевать к своему другу Армфельдту и остался один в своей комнате. Потом и во время моего первого заключения (это было уже второе) я нацарапал два куплета на оштукатуренной стене моей камеры в Москве. Но то были лишь одиночные порывы, и мне, конечно, и в голову не приходило считать себя поэтом.

И вдруг в тихие, безмолвные, темничные вечера, после чтения иностранных романов, а иногда и по утрам, когда, проснувшись рано, я ещё валялся на своей жёсткой койке, поэтические образы стали слагаться у меня в рифмованные строфы. Я стал записывать в особой тетрадке получившиеся куплеты или отрывки, и, когда потом, через день или два, перечитывал их снова, в моей голове слагались их продолжения, и в результате появилось несколько вполне законченных лирических стихов, а из куплетов, написанных на стене московской темницы, выросла целая поэма "Виденья в темнице".

Это было то самое стихотворение, за которое я главным образом сижу теперь в Двинской крепости и пишу эти повести о былой моей жизни.

Создавая тогда свою первую поэму, я даже и не мечтал, что она так отзовётся впоследствии на моей судьбе, и, записав её в тетрадку, оставил лежать до поры до времени. Мне было очень стыдно сказать кому-нибудь из товарищей по заточению или на свободе, что я тоже пишу стихи. Я привык смотреть на поэзию, как на высший род литературы, доступный только избранным душам, на которых находит "вдохновение".

И лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснётся,
Душа поэта встрепенётся,
Как пробудившийся орёл!

- звучали во мне стихи Пушкина, и вдруг я,- ничем не замечательный человек,- предъявляю претензию на то же самое! Мне это казалось таким самомнением, с которым ничто сравняться не может.

Я долго таил от всех свои поэтические произведения, но желание узнать, могу ли я действительно писать хорошие стихи, пересилило, наконец, мою застенчивость.

Как раз в это время в нашей внутренней жизни произошла огромная перемена. До сих пор мы были обречены на абсолютное безмолвие и добились только возможности перестукиваться, а теперь мы вдруг заговорили друг с другом своим настоящим голосом, несмотря на все ухищрения властей сделать нас немыми.

Открыл такую возможность не я, а двое моих товарищей по заточению. Без сомненья, им было особенно мучительно бесконечное молчание, потому что их способ нарушить его оказался поистине героическим.

Дело в том, что наши камеры заключали в себе всё необходимое для физиологической деятельности человека. Это было устроено здесь не для удобства заточённых, а для того, чтобы, раз заперев их на замок, не нужно было выпускать их более в коридор и даже входить к ним.

С такой целью в углу каждой камеры была вделана в пол труба вроде граммафонной, но шире. Нижний, более узкий, её конец входил в стену и поднимался там немного для того, чтобы вода, впущенного в него из промывного крана в стене, под окном, после того как в граммафон попали отбросы пищи и всё человеческое, застаивалась бы в изгибе и таким образом герметически закрываля бы собою его нижнее отверстие, открывающееся в сточную трубу, идущую в стене здания вертикально через все шесть его этажей.

Очевидно, что к каждой такой стенной трубе прилегали одна над другой по шести камер с правой стороны и по шести с левой, всего двенадцать камер, и что отверстия их оригинальных граммафонов входили в неё.

А трубы, как известно, прекрасно проводят звук. Потому и через наши сточные можно было бы говорить из всех примыкающих к ним камер, если бы не мишали этому самовозобновляющиеся в их изгибах водные затворы.

И вот, как я уже упомянул, двое из находящихся выше меня товарищей, чувствуя, что готовы сойти с ума от дальнейшего безмолвия, сговорились стуком через разделяющую их стену одновременно выплескать руками застаивающуюся в их граммафонах воду и, сделав это, убедились, что могут прекрасно разговаривать через них даже вполголоса.

Немедленно были даны сигналы о таком удивительном открытии всем остальным заточённым, и на другой же день, несмотря на отвращение выплёскивать голой рукой воду из таких мерзких труб, почти все начали разговаривать через них. Соседи позвали сейчас же и меня, рассказав мне стуком, что и как надо сделать.

Я тотчас же выплескал воду. Отвратительный воздух повеял на меня из граммафона, и в нём послышался шум голосов.

- Слышите? - спрашивало меня оттуда сразу несколько человек.
- Слышу! - крикнул я.- Только дайте мне сначала вымыть руку!

Я бросился к умывальнику и скорее вымыл с мылом руки, закрыв свой прочищенный граммафон его железной крышкой, чтоб помешать дальнейшему распространению в моей камере едкой вони.

Потом я сел на пол и открыл крышку.
- Слышите? - спросил я.
- Слышим,- отвечали мои товарищи.

Их было там пять человек, так как камеры для политических в Доме предварительного заключения чередовались с камерами для уголовных. Каждый из нас сидел обязательно между двумя уголовными, подобно Христу, распятому когда-то между разбойниками.

Но уголовные не перестукивались, они все сидели робко и смирно, и мы, конечно, не пригласили их в свои "клубы", как после этого стали называться сточные трубы Дома предварительного заключения.

С первого раза мне показался совершенно невозможным подобный способ сношений, наполнявший зловонием наши камеры. Но и на следующий день я опять пошёл туда, так как размышление за ночь убедило меня, что это - единственный способ спасти от сумасшествия тех, кто не в силах был, подобно мне, заниматься по целым дням. Ведь многие из нас, как обнаружилось при первом же нашем "заседании", уже потеряли от двухлетнего безмолвия способность связной речи и забывали при разговоре самые обычные слова.

Так пришлось и мне обязательно просиживать перед вонючей трубой около двух часов в день, когда наступало время так называемых "общих собраний клуба". Многие честным образом сидели тут, чтоб избавиться от тоски, по девяти часов и даже читали вслух друг другу книги. Не прошло и двух недель нашей граммафонной практики, как уже обнаружилось её благодетельное влияние на психику наиболее угнетённых духом. Они перестали путаться в словах и начали даже смеяться нашим шуткам, на которые ранее отвечали лишь угрюмым молчанием.

Встревожившееся начальство, забегавшее по коридорам в первый день нашего всеобщего открытия клубов, грозило карцерами за их продолжение, но ничего не могло сделать, так как нас было тогда более трёхсот человек, а карцеров не более тридцати, и потому на нас через два-три дня совсем махнули рукой.

- Говорите,- сказал кому-то помощник управляющего,- сколько угодно, но только не в присутствии властей!

И вот, в этой-то непоэтической трубе и прозвучали впервые мои первые поэтические опыты вслед за лучшими произведениями Лермонтова, Некрасова, Пушкина и других! Печальна твоя участь, русская поэзия! Но что мы могли поделать? Вечно одинокие, без всяких впечатлений извне, мы должны были придумывать всякие темы для поддержания наших разговоров, так как молча сидеть перед сточной стенной трубой, конечно, не было никакого смысла.

- Давайте вспоминать стихотворения, - сказал сверху один из моих товарищей, Лермонтов, умерший потом в заточении, как только после нескольких дней всё было пересказано нами о себе и разговор стал часто замирать.

- Давайте! - послышались голоса.- Пусть каждый продекламирует стихотворение, которое ему особенно нравится!

И вот дошла очередь до меня.

- Я вам прочту большое стихотворение Огарёва! - сказал я, зная, что русские издания его стихотворений были запрещены и потому мне легко выдать свои собственные стихи за неизвестные в России его прооизведения.

- Прочти! - послышались голоса из трубы.- Из Огарёва мы почти ничего не знаем.

У меня захватило дух. Что-то они скажут? Вдруг при первых же куплетах заявят, что я их обманываю, что такие плохие стихи не могут быть огарёвскими? Чувствуя, что собьюсь от волнения, если буду говорить наизусть, я взял свою тетрадку и набрав побольше затхлого воздуха в лёгкие, начал читать свои "Виденья в темнице", переделанные потом в "Венецианского узника".

Никто меня не перебил, никто не кашлянул до самого конца. Я кончил, все молчали.

- Дай, пожалуйста, списать! - раздался, наконец, один голос.
- И мне! И мне! - зазвучали другие.- Продиктуй сегодня же. Их надо поскорее выучить наизусть.

Они ответили такими похвалами, что мне теперь стыдно их повторить, но я могу легко объяснить их. Дело в том, что я описал в своих стихах то, что переживал в тех же условиях, как и они, и потому их души были особенно отзывчивы на мои произведения. Да это и понятно. Никто, не бывший в одиночном заключении, несмотря на огромный талант, не может описать его настроений так правдиво, как описал бы их человек, не лишённый литературных способностей, после достаточного времени томления в политической одиночной темнице.

- Но это не Огарёва! - решился, наконец, я сказать.- Я вас обманул! Это мои собственные стихи!
- Не может быть! - загудели голоса.
- Мне и в голову не приходило, что ты можешь писать такие! - воскликнул Лермонтов.
- Но ты не шутишь? Действительно твои? - допрашивали меня скептики.
- Честное слово!
- Так продиктуй сейчас же! - сказал Павел Орлов.- Их надо немедленно послать Волховскому! Он собирает сборник стихотворений, написанных заключёнными.

И вот я начал диктовать... Копии моих стихов были в тот же день посланы Волховскому и товарищам во все другие клубы, а через два дня переданы даже и на волю.

Появился новый неожиданный поэт! И все так искренне радовались моему успеху, и каждый так спешил сообщить всем эту приятную новость, как будто дело шло о нём самом!

Да, мы так любили тогда друг друга, что успех товарища радовал нас не менее своего собственного, а малодушие кого-либо из нас удручало всех, как своё!

Волховский сейчас же присоединил мои стихи к собранной им коллекции и через несколько недель отослал за границу контрабандой для напечатания. Сборник вскоре вышел в свет в Женеве, в виде хорошенькой книжки под названием "Из-за решётки". А за мной с тех пор установилась в революционных кругах репутация поэта, доставлявшая мне в те юные годы чрезвычайно много счастья.

Это стихотворение было, кажется, самоё большое моё литературное торжество: ведь оно было первое. Раньше я писал только прозой, да и то мало.

<"Из-за решётки. Сборник стихотворений русских заключенников по политическим причинам в период 1873-1877 гг., осуждённых и ожидающих "суда". Женева, тип. газ. "Работник", 1877, 10+32+144 стр. В сборнике семь стихотворений Н.А. (подпись - М.Н.), стихотворения С.С. Синегуба (псевдоним - Вербовчанин) и других - прим. ред.>

  

Предупреждение Копия для печати | Ответить | Ответить с цитатой

Начало Форумы Свободная площадка Тема #2515 Предыдущая Тема | Следующая Тема
География посещений
Map



При использовании материалов форума ссылка на источник обязательна.
Участники форума вправе высказывать любую точку зрения, не противоречащую законодательству РФ, этическим нормам и правилам форума.
Администрация форума не несет ответственность за достоверность фактов и обоснованность высказываний.